Skip to content

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме

Narrow screen resolution Wide screen resolution Increase font size Decrease font size Default font size   
  Главное arrow Протоиерей Глеб Каледа arrow К 90-летию протоиерея Глеба Каледы. Тюремное служение это не факультатив.

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме

O??aiiia neo?aiea

Skip to content
К 90-летию протоиерея Глеба Каледы. Тюремное служение это не факультатив.
Интервью со старшим священником СИЗО-3, настоятелем московского храма Живоначальной Троицы в Грязех, протоиереем Иоанном Каледой. Журнал "Мир всем" № 7-8 2011

— Хотелось бы начать с вашего отца, протоиерея Глеба. Он оставил о себе хорошую память. И фактически начал тюремное служение.

Насколько я понимаю, он был отнюдь не первым, кто пришел в московский изолятор. Отец Феодор Соколов в первый раз оказался в Краснопресненской тюрьме (СИЗО-3) в 1989 году. Но есть принципиальная разница. Отец Феодор пришел в СИЗО, чтобы совершить требу. По-моему, было необходимо кого-то покрестить. Может быть, кто-то из священников раньше отца Феодора начал ходить в СИЗО. Не знаю. Но он был одним из первых. Отец Глеб вышел на открытое служение 2 октября 1990 года. Порог Бутырки, если я не ошибаюсь, он перешагнул в 1991 году. Но как сам отец Глеб говорил, однажды войдя в тюрьму, он не смог из нее выйти. То есть после этого у него началось систематическое окормление заключенных.

— Надо отметить, что все-таки отец Феодор Соколов занимался и армией, то есть у него был более широкий охват. Он не был сфокусирован на тюрьме.

— Да, отец Феодор занимался всем. Куда его звали, он там и был. Если его сегодня зовут в армию, — он идет в армию, если завтра зовут в тюрьму, — он идет в тюрьму, послезавтра еще куда-нибудь — он там-то. Отец Глеб, попав в Бутырку, стал ее регулярно посещать: раз, два в неделю, может, порой и чаще.

— Тогда ведь еще была камера смертников…

— Да, насколько я понимаю, он был первым из московского духовенства, кто пришел и в камеры смертников.

— У него были какие-то знакомства, связи в этой системе? Или это было как-то неожиданно для власти?

— Нет, все было просто. По существу так. Все контакты с соответствующими учреждениями, по существу, это произвол чиновников. Произвол в том смысле, что сейчас законы это не запрещают, но не могут обязать. Поэтому степень нашего присутствия в этих учреждениях зависит от конкретного начальства. Когда отец Глеб попал в Бутырку, вскоре кто-то из находящихся в камере смертников попросил к себе священника, имея желание креститься. Первое посещение камеры смертников тщательно готовилось. Отца Глеба провели в камеру, дверь камеры не запиралась: она была прикрыта. В коридоре стояло энное количество охранников, готовых в любой момент вмешаться, чтобы спасать отца Глеба. В последующие посещения уже бывало так, что отец Глеб приходил, его запирали в камере вместе со смертниками, и он говорил, через сколько часов за ним прийти.

— У него не было страха? Ведь если человек, смертник, обречен, он может, естественно, сотворить что угодно. Грубо говоря, терять-то ему нечего.

— Знаете, когда человек сам хочет и просит свидания со священником, то ожидать от него каких-то действий не стоит. Если, скажем, священник будет сам напрашиваться, навязываться, вот тут с чьей-то стороны может быть и всякое негативное действие.

— То есть он довольно много раз ходил в эту тюрьму?

— Да. В камеры. Насколько я знаю из рассказов отца Глеба, там был целый коридор из таких камер. С некоторыми его подопечными смертниками я позже встречался.

— Там же? В тюрьме?

— Дело в том, что, как известно, в начале 90-х годов на смертную казнь был объявлен мораторий, и очень многим смертная казнь была заменена на пожизненное заключение.
Был фильм про отца Глеба. И когда снимался этот фильм, я ездил со съемочной группой на «пятак» — это колония для пожизненно заключенных № 5 в Вологодской области, в бывшем Кирилло-Новоезерском монастыре. Если помните фильм «Калина Красная», Шукшин выходит из ворот именно этой колонии, тогда это была колония строгого режима. Мы встречались, общались с двумя заключенными, которые знали отца Глеба, к которым он ходил в камеру смертников. В этом фильме они вспоминают об отце Глебе. Был интересный момент такой: был фильм, посвященный Федору Петровичу Гаазу, там отец Глеб служил панихиду на его могиле. Были съемки и в Бутырской тюрьме, и приводится его рассказ, как он в камере смертников отмечал день рождения одного заключенного-смертника. Этот заключенный спустя 15 лет вспоминал, как отец Глеб пришел его поздравить, как принес ему апельсины (кстати, апельсины в передачах принципиально запрещены, так как их можно накачать чем-нибудь). Начальство отцу Глебу разрешило принести их, потому что ожидать от него каких-то таких противоправных действий не приходилось.

— А вы сами начали уже в 1995 году посещать Краснопресненскую тюрьму?

— Да. Отец Феодор Соколов организовал в одной из камер совместно с руководством краснопресненской тюрьмы домовый храм. Это, кстати, первый храм, открытый в московских изоляторах. Он был освящен 6 ноября 1992 года. Бутырский храм был освящен чуть-чуть попозже из-за проблемы с помещением и разных других сложностей. Так что первый тюремный храм был освящен на Красной Пресне, он стал приписным к храму Спаса Преображения в Тушино, и священники тушинского храма его и окормляли. Когда отец Феодор передал владыке Арсению документы на мое рукоположение в священники, то владыка Арсений пошутил: «По нему давно тюрьма плачет». Сразу же после рукоположения в феврале 1995 года я получил благословение от отца Феодора окормлять заключенных Красной Пресни. С того момента послушание в тюремном храме нес практически я один. Когда же в конце декабря 1996 года я был переведен сюда, на «Грязи», то я продолжал служить на Пресне, хотя настоятелем храма числился отец Феодор и храм был формально приписан к тушинскому храму. Потом, уже в 2003 году, была реорганизация тюремного служения, и к каждому из московских изоляторов были приписаны около десяти священников из различных храмов. С этого времени я являюсь старшим священником в СИЗО-3.

— А вот я слышала, что ситуация даже в московских СИЗО сильно отличается. В Бутырке приводят заключенных не из одной камеры, а из нескольких. Так что проходят нормальные службы, и храм напоминает приходской. Конечно, смотрят, чтобы проходящие по одному делу не могли оказаться вместе. Значит, там как-то они договорились с начальством, хоть это и нарушение.


— В Бутырке — исторический храм. Да, он был переделан, сейчас он возвращается к первоначальному виду.

— В СИЗО-5 некоторое время назад выводили только одну камеру, и в ней может оказаться несколько мусульман, которые редко идут в православный храм на службу. И иногда бывало: приходят на службу всего только два человека. Представьте себе: хор, диакон, священник, алтарник, сколько людей. И всего два человека на службе, остальные ждут своей очереди.

— Выводить в храм можно только по разрешению суда, следственных органов, которые ведут дела заключенных.

— Надо получить это разрешение от следователя, чтобы пойти в храм?

— Да. Но в настоящий момент сложилась такая ситуация: мы служим каждую неделю по средам, за редким исключением, когда по каким-то причинам служба не состоится. Несколько раз были какие-то мероприятия, и учреждение было закрыто для входа-выхода, несколько раз бывало, что служащий священник заболевал. Если поздно вечером или рано утром это выясняется, то, сами понимаете, что заменить его бывает очень сложно. А так мы служим каждую среду. И тут получилось так, что такое разрешение поначалу было чуть ли не у двоих-троих, которые приходили каждую неделю, но зато это были люди, которым действительно служба была нужна. Число их стало увеличиваться, сложилось так, что подследственные сами читали часы, читали благодарственные молитвы и т.д. Так что в этом отношении нам было проще и легче. Потом однажды при очередном запросе суд и начальство объяснили, что это грубейшее нарушение. Если, конечно, приравнивать штатного священника, который, образно говоря, является сотрудником учреждения, ко всяким родственникам и знакомым, ставить их в одинаковое положение…

— То есть, как свидание, получается?

— Да, как свидание. Я, отнюдь не приветствую, когда какие-то священники хотят непременно сами придти исповедовать и причастить того или иного заключенного.

— Которые не назначены служить в это СИЗО? Какой-то посторонний священник?

— Да, вот у какого-то священника оказалось там духовное чадо, родственник, и он непременно сам лично хочет его посетить.

— Он не имеет опыта тюремного служения, может не знать каких-то правил?

— Мы понимаем, что для находящегося там самое главное исповедоваться и причаститься. А для этого не нужно того или иного священника. Исповедоваться и причаститься можно у священника, который служит в изоляторе.А это какие-то душевные переживания. Мы прикреплены к СИЗО, мы несем ответственность за тюремное служение, и нас священноначалие благословило, и значит, оно тоже несет ответственность за то, что мы там сотворим. Естественно, мы уже знаем соответствующие правила поведения: что можно, что не нужно.

— Иначе сказать: есть опыт тюремного служения в СИЗО?


— Да. Заключенному нужен молитвослов, Евангелие, Библия. Пожалуйста, мы это можем обеспечить. Но когда во что бы то ни стало нужно передать именно этот молитвослов вот этому заключенному… Напрашивается вопрос: «А что там в этом молитвослове?» А там тайнописью между строк ничего не написано?

— Может, были какие-нибудь случаи? Приведёте примеры?

— Я не могу сказать, были ли конкретные случаи, но в принципе это не исключено. Поэтому, если нужен молитвослов, — пожалуйста. Часто и родственники приносят: «Вот молитвослов, передайте, батюшка». Это другое дело. А то вот именно этот экземпляр, вот именно этому. Не говоря уж о передаче записок, писем. Есть официальные каналы, есть официальные источники — все можно передать законно.

— Раньше, в советское время, это была пересыльная тюрьма?

— Да, она была пересыльная, а в начале 2000-х гг. стала таким же изолятором, как и все. Изначально она строилась как пересыльная на железнодорожных путях, поблизости от окружной железной дороги, там крупные сортировочные станции, с тем чтобы отправлять заключенных в ж/д вагонах, чтобы нигде они дальше не светились. Поэтому их привозили сюда и дальше по этапу направляли. Потом, со всякими кризисами, тюремная система железнодорожникам задолжала, те стали отказываться от перевозок, начали их возить автомобильным транспортом. А в этом случае какая разница: откуда везти их на машине? Зачем их перевозить, например, из Бутырки в Красную Пресню, потом из Красной Пресни куда-то дальше? Лучше сразу напрямую.

— Отец Константин Кобелев, старший священник в Бутырке, особо почитает новомучеников. Он считает, что они покровители тюремного служения, и собрал много историй об их жизни в Бутырке. Священномученику Серафиму Чичагову даже сами стражники приносили вино и просфоры, чтобы он служил Литургию. Конечно, это было возможно только сразу после революции, но это было. А в вашей тюрьме тоже были новомученики? Что вы можете сказать об этом?


— По делам известно, что многие новомученики и исповедники проходили через Бутырку. По-моему, отец Константин имеет список уже более двухсот человек, за достоверность цифр я не ручаюсь, очень много. Данных по Красной Пресне нет.

— Сколько они могли там находиться? Неделю, две?

— Они бывали очень коротко. По-моему, где-то в воспоминаниях у владыки священноисповедника Луки (Войно-Ясенецкого) вскользь есть упоминание о том, что он был в пересылке. И обычно все вспоминают в письмах именно основное место, где они были и куда передачу носили. А о пересылке — очень кратко.

— Когда эта тюрьма была построена?

— Тюрьма была построена в предвоенные годы.

— То есть там никакого храма не могло быть?

— Нет, где-то в 1936–1937 гг. или в 1935… Сейчас я точно не помню.

— То есть до революции не было необходимости в такой тюрьме?

— По крайней мере, здесь ее не было. Поэтому первоначально здесь, конечно, никакого храма не могло быть. О том, что кто-то здесь служил Литургию, я думаю, говорить не приходится, потому что все вот эти воспоминания относятся отнюдь не к концу тридцатых годов. Это, возможно, было в двадцатых, частично в начале тридцатых. Но не в 37–38 гг.

— Да и потом нужно сидеть какое-то время, чтобы установилась связь с человеком, какой-то контакт. Чтобы потом носить вино и просфоры. Но если были там по несколько дней, то это маловероятно.

— Конечно.

— Я бы хотела немного вернуться к отцу Глебу. Он пошел в тюрьму по зову сердца, его никто туда не посылал, указов не писал. А сейчас мы перешли на какой-то другой уровень, то есть у нас все как-то организовано. Что-то мы от этого явно теряем, потому что это уже как работа: тебя посылают, и ты идешь, делаешь. Это все-таки уже не элемент какого-то подвижничества. Некоторые священники к такому организованному служению скептически относились.


— Здесь по-разному, потому что есть и из назначенных по указу Святейшего, есть такие, которые весьма бы огорчились, если бы с них сняли это послушание.

— Это отец Константин, например?

— Есть и еще. Есть и те, которые как-то не сюда должны были попасть, которые бы сказали: «Наконец, слава Богу, меня освободили».

— Некоторые, может, боятся чего-нибудь? Нападения, захвата, заразы или чего-нибудь еще.

— Не знаю. Это специфическое служение, точно так же, как военное служение, как служение в больницах. Это требует особого подхода. И далеко не каждый замечательный армейский священник может быть таким же замечательным больничным священником. В каждом служении есть свои особенности. Я в этом отношении немножко знаю всех.

— Да, не наше дело давать советы священноначалию, может, брать на тюремное служение в первую очередь добровольцев. У нас, например, пришел служить отец Максим Глухих, и чувствуется, что ему сюда и надо было.

— Есть еще одна проблема. Это отношение настоятелей к этим служениям. Не все радуются, что у него тот или иной священник занимается тюремным служением. Некоторые относятся так: «Тебе это послушание дали, это твои проблемы». В этом отношении было бы, может, правильным дать послушание настоятелям, или по крайней мере так, чтобы настоятель писал отчеты, как его подопечный священник исполняет свое послушание. Причем в равной степени считая и того, кто окормляет тюрьмы, и того, кто окормляет различные дома престарелых, больницы. Порой начальство считает, что служение в храме это главное, а остальное факультатив.

— Отец Константин в интервью рассказывал, что он служит в трех местах, в том числе в Бутырке. И вот служба на приходе и в интернате поддерживают его тюремное служение. Например, находятся нужные люди, которые помогают в Бутырке — это люди из прихода, а в психоневрологическом интернате помогают технически.

— Да, и они, в частности, на Пасху варят и красят яйца. Однако настоятель должен к этому должным образом относиться. И служение в тюрьме не должно проходить по остаточному методу. У нас в тюрьме служба по средам. И вот составляется график и священник говорит старшему священнику СИЗО: на этот месяц меня в такую-то среду не поставили служить в храме, поэтому в эту неделю я могу служить. А нужно, чтобы он сам пришел к настоятелю: «Простите, у меня вот в такие-то дни послушание там-то». Настоятель в связи с этим и строит расписание. Я бы считал, что было бы правильно спрашивать с настоятеля, как часто его подопечный священник, клирик нес свое послушание в тюрьме, больнице и т.д.

— То есть надо еще учитывать нагрузки в храме, учитывать, что он еще и там служит.

— Естественно. А не так: у тебя два выходных есть, вот на них ты этим, пожалуйста, и занимайся, это твое личное дело.

— Я забыла спросить, у вас сейчас отдельное здание для храма построено? Либо отведена камера какая-нибудь?


— При отце Феодоре храм занимал одну камеру, потом в середине 2000-х гг. во всей тюрьме шел капитальный ремонт, он еще не во всех корпусах доведен до конца. И во время этого капитального ремонта на полтора года храм был закрыт, но в это время его площадь была увеличена в два раза, так что там сейчас полноценный домовый храм.

— Отдельно стоящий?

— Нет, отдельно стоящий там поставить принципиально негде. Старый храм имел длину алтаря, внутренний размер два десять. Престол 70 × 70, чуть-чуть у горнего места и чуть-чуть между царскими вратами и престолом. Земной поклон сделать невозможно. Открываешь царские врата так: шаг влево открываешь правую створку, шаг вправо открываешь левую.

— А престол все равно в центре алтаря? Вот у сербов и греков он иногда на горнем месте.

— Был в центре. Но я считаю, что в таких маленьких храмах целесообразно, чтобы престол был придвинут к горнему месту, так же, как я встречал в Греции, встречал в пещерных монастырях в Грузии. При том размере алтаря, который был, можно было бы тогда перед престолом спокойно и земной поклон сделать, можно было бы чуть-чуть побольше и престол сделать.

— А храм кому посвящен?

— В честь иконы Божьей Матери «Споручница грешных».

— А какие еще особенности в вашем тюремном храме?

— Считаем, что семисвечник в данном случае целесообразно сделать в виде семи подвешенных лампад, что тоже экономит место. У нас семисвечник стоял за престолом, и там «съедал» место. На престол поставить нельзя — престол маленький.

— То есть это общие проблемы храмов в СИЗО?

— Да. В колониях есть площадь, где можно построить отдельный храм.

— Кстати, вы еще в Мордовию ездите?

— Да, езжу. Но, это три-четыре раза в год.

— Ваш храм, наверно, как-то помогает и переписываться с мордовскими заключенными.

— Да, началось все с переписки. Потом заключенные стали (это женская колония) звать Анну, сотрудницу нашего храма, сами к себе, просили связаться ее со священником, игуменом Тимофеем, который окормлял их колонию. Отец Тимофей стал ее звать. Она потом начала ездить с ним на службу, естественно, привозя что-то каждый раз для заключенных. Естественно, в переписке перед ней ставились вопросы, которые приводили ее в недоумение, и она обращалась за советом ко мне. Потом отец Тимофей стал и меня звать. Мы стали сговариваться, ездить вместе. Я служил и в еще одной женской колонии.

— Тут мы говорили о служении, о взаимоотношениях священника и настоятеля. Сейчас вопрос поднимается о штатном духовенстве. Это, конечно, хорошо, но как священнику организовать служение без людей, без помощи. Все это трудно будет найти, если он не будет служить еще и на обыкновенном приходе.

— Вопрос о штатном священстве абсолютно неправильно поставлен. Да, есть назначенные священники в разных епархиях. Им выделяются какие-то суммы. Но абсолютно никто не подумал, что для того чтобы священнику провести службу, ему по крайней мере нужен один певчий, чтец, ему нужны просфоры, вино. Получается, что из той весьма скудной зарплаты, которая ему платится, он должен обеспечить еще и одно, и третье, и пятое, и десятое. Он оказывается без поддержки, брошен сам по себе — как хочешь, так и вертись. Священник, который совмещает служение и в местах лишения свободы, и служит на приходе, он как раз что-то и может за счет прихода. Начиная с того, чтобы взять певчих с собой.

— В плане взаимодействия получается, что и ФСИН становится как бы отчасти его начальством. Если он там будет получать зарплату, то окажется в подчиненном состоянии. Да и непонятно, как заключенные могут на это посмотреть.

— Мне кажется, что вопрос, как смотрят заключенные, надуман. Если он и будет получать зарплату от колонии, тут еще начальство может как-то влиять. Если он будет получать во ФСИН, то другое дело. Но это уже легко регулировать на уровне епархиального начальства, выстраивать взаимоотношения, соглашения о взаимодействии, где прописано. Увы, на сегодняшний день нет правовой базы для тюремного служения Церкви.

— Сегодня я читала в новостях про Казахстан, что там вообще запретили служение в любых государственных учреждениях. У них еще фактически не было тюремного служения, но его и не будет, потому что закон такой приняли. Насколько важно соглашение со ФСИН, которое подписали в феврале этого года?

— Соглашение это надежда на долгосрочное сотрудничество. У нас может придти и другая власть.Придет другая власть и издаст новый закон, и все может перемениться. Мы действуем, основываясь на ситуации в настоящий момент. А вот правовая база, где говорится, что священник имеет право делать, куда он имеет право идти, — это другое дело, это нечто весомое. Или вот вопрос: он может только в храме находиться, или он может пойти и по камерам. Пойти по камерам это вопрос сложный, ведь это нужно штат для таких походов обеспечить. Это легко говорить, что вы вот ходите по камерам, но для этого нужно, чтобы были выделены люди из числа сотрудников. В Красной Пресне сейчас большой недокомплект сотрудников, я знаю.Причем, это не пустые слова. При мне было ЧП. Я в комнате дежурного персонала общался с одним из заключенных. В камере кто-то стал что-то требовать и буянить, выбил закрытую кормушку, стал высовывать голову. И такое бывает…У нас есть и спецкорпус, в принципе нас и туда приглашают и просят придти. Но опять-таки, сегодня это есть, а завтра начальство сверху решит, что не надо, и будет так. Сейчас сотрудники понимают, что мы облегчаем им жизнь, им спокойнее, если священник работает с заключенными.

— Кстати, сотрудники бывают у вас на службе? Или, если даже попадаются верующие, то они как-то предпочитают ходить в приходской храм.


— Есть сотрудники из воспитательной, которые по возможности стараются быть в храме. Чтобы при всех кто-то исповедовался, причащался — редкость. Была старушка-библиотекарша, она причащалась.

— Там есть какое-то напряжение, видимо…

— Сотрудники, во-первых, перед другими стесняются проявить свои чувства. Есть и те, кто с интересом относится к нам, к Церкви.

— Вот еще вопрос про либерализацию уголовного кодекса. То есть, грубо говоря, сейчас стараются меньше сажать. За отдельные составы преступлений собираются смягчить наказание. Например, гораздо меньше стало содержаться людей в СИЗО.

— Сейчас количество заключенных в принципе падает. Я думаю, что это положительный процесс.То есть где-то в 90-х–2000-х гг. было перенаселение, а сейчас… Значит, на моей памяти при штатной численности 1,5 тысячи, сейчас, после евроремонта, поменьше, на моей памяти было 4 200. В три раза больше.

— У тюрьмы есть специфический запах. Отец Константин Кобелев говорил, что начальник СИЗО «Бутырка» Телятников боролся с тюремным духом, запахом. И вроде победил его.

— Вообще-то тюремный запах, конечно, есть. Мы с покойным отцом Николаем Матвиенко (он после отца Глеба был настоятелем в Бутырке), настоятелем храма Всех Скорбящих на Ордынке, в 1995 году были на конференции по тюремному служению в Соединенных Штатах и в Канаде. Да, там все хорошо, чистенько, а дух тюремный тот же самый.

— Вы еще можете назвать тех, кто занимается тюремным служением?

— Отец Феодор, отец Глеб, отец Николай — все уже покойные. В Лавре отец Никодим долгие годы СИЗО окормляет, тоже одним из первых начинал.
В Москве отец Владимир Чувихин, 6-й изолятор, отец Константин Кобелев — это самые старые и опытные служители.

— Спасибо, отец Иоанн. Хочется, чтобы, как пел Высоцкий: «Не осталось на России больше тюрем, не осталось лагерей…» Но пока этого не предвидится. Так что работы у вас хватит.

Беседовала Ольга Пахомова

 

Источник: http://blogs.mail.ru/mail/pp24nika/

http://mv.ucoz.ru/

 
Поделиться на Facebook

Другие способы помочь заключенным

"));