Skip to content

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме

Narrow screen resolution Wide screen resolution Increase font size Decrease font size Default font size   
  Главное arrow Тюремное служение arrow Так трудно закрыть окошко

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме

O??aiiia neo?aiea

Skip to content
Так трудно закрыть окошко Версия для печати Отправить на e-mail

Первый раз в жизни я попал в тюрьму... К счастью, не как заключенный, а всего лишь как гость. Но и этих нескольких часов мне хватило, чтобы понять, как далеко отстоят наши представления о ней от действительности. Я думал, что там везде дурной запах. А его там нет. Я представлял, что в камерах сидят звероподобные существа. Но с нами разговаривали совершенно нормальные люди, многие – с интеллигентными лицами! Но всего этого я еще не знал, когда в хмурое осеннее утро стоял в очереди на досмотр.

Лязг дверей, щелканье электронных затворов, гудение сервоприводов… Всё это – звуки системы «шлюзов», через которую проходит «всяк сюда входящий». Впрочем, и «всяк исходящий» – тоже…

По пути внутрь ты полностью лишаешься идентификации. Теряешь – сначала телефон, в котором «живут» все твои друзья и знакомые. Потом - паспорт с брачным штампом и сведениями о прописке.

Теперь у тебя только два жетона с номерами –  два твоих металлических «билета-на-свободу». И  с каждым шагом ты всё крепче сжимаешь их влажными от волнения пальцами…

Все эти неожиданные переживания не могут не произвести впечатления на городского обывателя. Привыкший стенать по утрам, жалуясь на постоянное недосыпание, на необходимость ежедневно продираться навстречу кругам житейского ада через толпы спешащих сограждан, он вдруг понимает, что здесь он достиг его «дна». Несмотря на то, что вокруг царит абсолютный покой.

Здесь нет движения, нет «жизнедеятельности», нет суеты…

Но стены Бутырского замка (именно замка, а не «здания» или «крепости») охватывают тебя со всех сторон, поглощают и обволакивают. Попав сюда, ты уже не чувствуешь себя человеком. Скорее – кем-то нежным, обращённым кожей наружу. И люди здесь не причем. Все сотрудники пенитенциарного учреждения предельно вежливы, даже дружелюбны. Они пытаются упредить твои желания, и выглядит это очень искренне. Но внутри себя ты всё равно понимаешь, что это отношение – род гостеприимства. Ты здесь –  человек желанный, почти друг. Совсем не то, что те, «другие», сидящие в камерах «пациенты» и «пассажиры»… Но их пока что как бы и нет. Что же есть?

Есть живой, вьющийся холодными энергетическими спиралями воздух. Есть небо, шевелящееся клубами серого дыма. И есть… комары!

Да-да, комары, которых мы давно уже не видели в большом городе. Они здесь - совсем особенные. Летают медленно. Садятся на руку, но не кусают. Говорят, что арестанты называют их «ручными». Такими же тихими и безвредными кажутся и заключенные. Они стоят в тюремном храме, похожие на серые тени. Некоторые из них едва заметно улыбаются. Крестятся, ставят свечи. Рядом с ними, здесь же - надзиратели в униформе. Глядя на них, я, наконец, вспоминаю, зачем я здесь. Сегодня – большой праздник. Сегодня мы будем дарить подарки!

Подарки незатейливые – чистые тетрадки, крестики, иконки… какие-то сладости и конфеты. Тяжелые тележки груженые ими уже стоят возле входа в церковь.

После крестного хода и окончания службы наша «делегация», состоящая из прихожан, священника и двух журналистов, отправляется внутрь тюрьмы. Нас сопровождает специально приставленный охранник и заключенный из «хозотряда».

Много камня, массивные своды, железные решетки… Мы идем, тяжело громыхая ногами.

Ловлю себя на мысли, что боюсь отстать, потеряться… Надзиратели отпирают двери и тут же их запирают. Коридоры, лестницы, коридоры…  Огромный ещё сталинских времен лифт.

Но вот, наконец, мы у цели. Наш сопровождающий ловкими движениями опускает дверцы камерных окошек. На какое-то мгновение воцаряется тишина. Но в следующий момент священник бесстрашно просовывает голову в одно из них: «С праздником! Есть христиане? Крестики-иконы нужны?» И тут же, обернувшись, командует: «В эту камеру четыре комплекта подарков!»

Начинается суета. Все бросаются к тележке, хватают пакетики и коробочки, протягивают к окошкам. То, что происходит дальше, больше похоже на торг.

«Святой Николай есть? – Есть! – А Георгий? – Закончился! – Дайте мне, пожалуйста, Сергия! – Дайте Сергия человеку! – Есть Сергий? — Есть, есть Сергий!!! У меня! – Где? – Вот тут, в пакетике с Казанской!». Эти диалоги повторяются бесконечно. Все движутся от камеры к камере полушагом-полубегом. И раздают, раздают, раздают! Обойти ведь надо очень многих!

Я бегу за всеми и не знаю, что мне делать. Неожиданно ко мне обращается надзиратель: «Если им уже всё дали, закрывайте окошки!» Секунду я стою, опешив от неожиданности. «То есть, как это, «закрывайте»? – молнией проносится мысль – это же люди!». Но ноги послушно несут меня к первой двери. Наклоняюсь, бормочу что-то невнятное. Вроде… «держитесь, братья!»

В ответ слышу что-то доброе, одобрительное. Но лицо узника продолжает маячить в окошке.

Дрожащими руками приподнимаю дверку и понимаю, что не могу её закрыть. Что это ТАК ТРУДНО – ЗАКРЫТЬ ОКОШКО! Фи-зи-чес-ки! Это всё равно, что ударить в лицо человека!

Всё равно, что запереть его в стиральной машине! Но заключенный, словно поняв мои колебания, делает шаг назад. Лишь теперь я могу закрыть дверку. Точнее, попытаться это сделать одеревеневшими пальцами.

Но возле следующей камеры всё повторяется. И снова я бормочу слова ободрения…

И снова закрываю дверцу, стараясь не смотреть в глаза. И вдруг понимаю, что в этих своих «душевных борениях» бесконечно отстал от спутников. Бросаюсь за ними вприпрыжку, не обращая внимания на надзирателей. Пусть. Сами. Всё. Закрывают!

Добежав до тележки, хватаю коробку с иконами… Всё! Мои руки заняты! Закрывать они никого не могут! Только теперь я нахожу в себе смелость вглядеться в лица тех, кто высовывается из окошек.

Эти лица… они… Я хотел бы сказать, что они «милые». Или «добрые». Но всё это не те слова.

Главное, что они –  че-ло-ве-чес-кие!

Такие, как у ваших друзей. Или у ваших братьев. Может быть, у ваших коллег.

Представьте на секунду, что кто-то, какая-то неведомая сила, взяла и всех их затолкала в камеру. И никто не понимает, зачем? Проходит день, другой, третий. А это «зачем?» - оно никуда не уходит, оно продолжает звучать в воздухе... За-чем?

Чуть позже я услышу от «знающих»: «А вы знаете, какие там люди сидят?», «Вы видели их дела?», «Вы изучали их преступления подробно?». Нет... Не знаю. Не видел. Не изучал. При этом… верю, что «всё ужасно». Но верю я и другому. Верю своим глазам. Верю сердцу. Верю словам знакомых тюремных священников, которые в один голос убеждают меня, что среди заключенных почти треть невиновных.

Да, наверное, не надо забывать, что есть и другие две трети. Они-то как раз «настоящие преступники». Хотя и среди них есть множество «подравшихся с соседом», «укравших курицу», «превысивших меру обороны». Но есть, конечно, и те, кто действительно совершил тяжкие преступления. Но мне почему-то хочется верить, что те… «с человеческими лицами», те, которые «из окошек» - не из их числа.

Иначе откуда эта грусть? Откуда этот комок в горле?

                                                                             *** 

Отца Иосифа Фуделя, много раз посещавшего тюрьмы, спросили однажды, какое впечатление вынес он от пребывания среди заключенных? Тот ответил: «Я удивлялся и удивляюсь иногда, почему они - в тюрьме, а я на свободе...».  Уходя из тюрьмы, я тоже этому о себе удивлялся…

Алексей Князев, корреспондент и шеф-редактор телеканала Царьград.

 
< Пред.   След. >

Поделиться на Facebook

Другие способы помочь заключенным