Skip to content

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме

Narrow screen resolution Wide screen resolution Increase font size Decrease font size Default font size   
  Главное arrow Протоиерей Глеб Каледа arrow В.Ф.Смык «Небо и земля отца Глеба». Избранные главы

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме

O??aiiia neo?aiea

Skip to content
В.Ф.Смык «Небо и земля отца Глеба». Избранные главы Версия для печати Отправить на e-mail
Глава вторая
РЯДОВОЙ ГЛЕБ КАЛЕДА
 
От волховских снегов до волжских степей 
 

Глеб Каледа был на год старше своих одноклассников: в 1932 году он из-за смерти Александры Романовны год не ходил в школу. Ему дали окончить 11 классов, хотя еще в декабре 40-го он вступил в призывной возраст–19 лет. Если бы юношу взяли в армию раньше, он мог встретить первые самые страшные дни войны в действующих частях. Возможно, отсрочка спасла ему жизнь. Тем не менее большинство ребят-выпускников 182-й московской школы, получивших аттестат зрелости летом 1941 года, после призыва домой не вернулись. 10 августа Государственный комитет обороны приказал призывать в армию юношей 1922–1923 годов рождения: на фронт пошли восемнадцатилетние ребята. Глебу запомнился последний урок литературы: любимец класса учитель Иван Иванович Иванов после напутственного слова подошел к мальчикам, сидевшим за первой партой, поцеловал их, потом — сидевших за второй, но дальше идти не смог — разрыдался и со словами «Простите меня, старика» вышел из класса. Он предчувствовал, какие испытания выпадут на долю его учеников.

21 июня был выпускной вечер; на следующий день они собирались ехать на дачу к однокласснику, сыну заместителя министра здравоохранения, поездка не состоялась.

Когда началась война, Александр Васильевич, отец Глеба, занимавший пост заместителя начальника отдела транспорта ЦСУ СССР, с женой, с их дочерью Машенькой и приемным сыном Евгении Павловны Мишей уехали в Томск, где была размещена часть правительственных учреждений. Жизнь в этом сибирском городе сложилась для них весьма несчастливо: разбилась общая любимица Калед Машенька, упав с качелей. Девочка была слабого здоровья, и врачи не смогли ее спасти. Миша был призван в армию и на фронте пропал без вести.

Глеба военкомат направил на Южный Урал, в Чебаркуль, в школу связистов. Его другом по этой школе стал Юрий Малышев. Как рассказывал отец Глеб, в радисты Юра попал так:

Новобранцев построили. К ним вышел офицер:

— Хромые, слепые, глухие, шаг вперед!

Шагнуло несколько человек. Офицер подошел к ним и спросил у первого (это был Малышев):

— Ты чего вышел?

— Я плохо слышу, — отвечал новобранец (что было сущей правдой).

— Меня слышишь? — прокричал офицер.

— Слышу.

— Встань в строй. Будешь радистом.

С Малышевым Глеб Каледа провоевал более двух лет. Работа в эфире требует постоянного напряжения, поэтому слух у Юры стал резко ухудшаться, и он не мог полноценно работать на радиосвязи. Малышева даже думали списать из радистов, но он был надежным парнем и обладал хорошей физической силой. Его оставили в связистах, чтобы таскать тяжелые аккумуляторные батареи. А на связи за него дежурили другие.

Окончившим школу радиста давали звание младшего сержанта, а Глебу Каледе как отличнику присвоили сержанта. Но оформление сержантских документов на всех выпускников занимало массу времени, а время было обеденное: пока достоишься в очереди и получишь удостоверение сержанта, кухня уедет. Тогда Глеб Каледа оформил документы на себя как на рядового (это не требовало времени), к нему присоединился Малышев, соблазнившийся обедом и тем, что рядовые служили на год меньше сержантов. Потом отец Глеб шутил, что он, подобно библейскому Исаву, променявшему свое первородство на чечевичную похлебку, променял свое сержантство на обед.

В декабре 1941 года его и Малышева направили на Волховский фронт. Им сказали, что они будут служить в войсках, использующих секретное оружие. Что за оружие — никто не знал. Вскоре Глеб Каледа заметил какую-то необычную конструкцию, установленную на шасси грузового автомобиля ЗИС-6.Как она используется, было неясно. Секретное предназначение этого оружия выяснилось: он увидел уже во время первого боя, как она с ревом посылала в сторону противника множество снопов ослепительного пламени. Назад от орудий, извергающих огонь, тоже летело пламя и черные комья земли. Это стреляли реактивные минометы, которым солдаты скоро дадут имя «катюша» — по названию популярной песни. Со знаменитыми «катюшами» отцу Глебу предстоит пройти всю войну[1].

«В театре крови, — писал он Лидии Амбарцумовой зимой 1942 года, — я буду являться одним из важнейших винтиков (радист, через которого проходят все команды) машины убийства (скажи, где правые, где виноватые?). Смерть. Нам, простым людям, конечно, хочется жить, особенно молодежи, но разве так уж важно долго жить?.. Первые христиане на похоронах одевали голубые одежды как символ вечности».

Весной 1942 года часть, в которой служил Глеб Каледа, сняли с фронта, чтобы через Москву направить в Иран, где СССР, по соглашению с союзниками, должен был обеспечивать безопасность в зоне Персидского залива. 5 июля полк в Москве погрузили в вагоны и отправили на юг. Но летом захлебнулось начатое по настоянию Хрущева и Тимошенко наступление под Харьковом, немцы перешли в контрнаступление в сторону Северного Кавказа и Сталинграда. Самолеты Люфтваффе совершали налеты на тыловые коммуникации. Между станцией Филоново (на северо-западе Волгоградской области, примерно в 240 км от Сталинграда) и Балашовом (город в Саратовской области) они разбомбили железнодорожный узел. Состав застрял на несколько дней, а когда доехал до Филоново, полк получил приказ сняться с поезда и идти на запад к Дону навстречу наступающим немцам: командование, узнав, что в тылу деморализованной армии находится полк гвардейских минометов, направило его затыкать дыры в обороне.

«Все идут оттуда, одни вы идете туда, на фронт», — сказал хозяин избы, у которого бойцы попросили напиться. Навстречу шли «кавалеристы, без карабинов, с шашками, измученные; потом начали попадаться отдельные пехотинцы, толпы солдат, причем некоторые шли почему-то в шинелях, накинутых на плечи, хотя был жаркий день, а под шинелями ничего нет. Затем появляются гражданские, скот… Неожиданно открывается картина, достойная пера Репина. Степная дорога. По ней идут толпы людей, движутся повозки, огибают холм. На вершине холма видна ветряная мельница. Посредине перекрестка с дорогой, ведущей к мельнице, стоит телега, запряженная лошадью. Поток людей, скота, повозок обтекает эту телегу, а на ней сидят четверо мужиков и режутся в карты».

Полк дошел до реки Дон под Павловском (южнее Воронежа). Стоял зной. Вокруг горели элеваторы. Все время хотелось пить. В деревнях крестьяне давали бойцам не воду — молоко. На вопрос, сколько заплатить, отвечали: «Ничего не надо, кто-нибудь нашему также подаст».

Накануне на Павловской переправе произошла катастрофа. Вот как ее описывает Глеб Каледа:

«К ней подошли два полка, разбитые под Харьковом, и стали драться между собой врукопашную за овладение переправой. И дрались, пока на высотке не показались немцы, которые и расстреляли эту переправу»… Немцы таким образом овладели берегом.

Положение в дивизионе, в котором служил Глеб Каледа[2], было тяжелым, не хватало техники, чтобы поднять весь дивизион. «У нас был блестящий организатор, старший лейтенант Рогов, участник Первой мировой войны, замкомандира дивизиона по технической части. Для того чтобы добиться мобильности дивизиона, Рогов решил собрать в степи брошенную отступающими технику, но в большинстве случаев эту технику необходимо было ремонтировать. Но где взять запчасти? И вот наш лейтенант Рогов организовал вылазки на сторону Дона, уже взятую немцами, чтобы добыть стартеры, аккумуляторы и т.п. Так как если с машин, оказавшихся на нашей стороне, эти дефицитные запчасти были сняты, то на машинах, брошенных на правом берегу Дона, эти запчасти были на месте: немцам наши запчасти были не нужны. Это было блестяще реализовано с военной точки зрения.

Перед каждой вылазкой Рогов перед строем спрашивал солдат: “Пойдешь? Пойдешь? Пойдешь?” — “Да, да, да”. Но вот кто-то сказал: “Нет!” — и как искра прошла от одного к другому, но никто на отказавшегося не смотрел, и никто его потом за это не упрекал: в разведку и на такие операции ходят только те, кто уверен в себе, а кто не уверен — лучше здесь откажись, чем двинуться туда и не справиться. За счет этих вылазок мы сумели ввести в строй несколько автомашин, и дивизион стал более мобильным, а маломобильный ракетный дивизион, за которым гонятся немцы, — это вещь чрезвычайно тяжелая и опасная. Вылазки на правый берег Дона осуществлялись по ночам».

Глеб Каледа несколько раз принимал в них участие. Снимать запчасти должны были механики из автороты, а солдаты из других подразделений, в их числе рядовой Каледа, обеспечивали им в это время прикрытие. «Через Дон переправлялись на лодках, осторожно, без шума опуская весла в воду. Слава Богу, обошлось без столкновений с немцами», — пишет автор «Записок рядового».

В июле их часть срочно перебросили на юг. «Наши мастера, водители и техники, — рассказывает отец Глеб, — проявляли чудеса героизма, восстанавливая разбитые машины. Ехали так: привязывали человека к крылу, и он на ходу возился в моторе, предупреждая поломку. Если это происходило бы во второй половине войны, то и Рогов и его механики, конечно же, были представлены к наградам, но летом 42-го о наградах никто не думал».

Ракетный дивизион оказался на левом берегу Дона около города Калач, который от Сталинграда отделяло каких-нибудь сто километров. Задача была поставлена отбросить немцев от Дона.

На левом фланге два дня — 31 июля и 1 августа дела шли относительно успешно, хотя правый фланг, где стоял ракетный дивизион, немцы яростно атаковали. Но им удалось смять левый фланг. Глеб Каледа рассказывает, как оттуда к ним покатили солдаты: «У многих была прострелена левая рука: солдат поднимал руку и ждал, чтобы его комиссовали». Что было делать в этой ситуации? Надо вырываться из котла. Но отступишь — нарушишь сталинский приказ № 227 «Ни шагу назад», который, в частности, требовал привлекать к военному суду командиров, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций. Не отступишь — погибнут люди и техника. Командир полка сидел, обхватив голову руками. Связи с командованием у него не было. Наконец он отдал приказ ночью начать отступление, «приняв это решение прежде всего как человек», подчеркивает автор «Записок рядового».

Воспоминания отца Глеба в «Записках рядового» о трех ночах, в течение которых солдаты шли по степи, выходя из немецкого котла, служат совершенным контрастом тексту популярной песни из кинофильма «Два бойца» — «Темная ночь». Во-первых, она не темная, а горит от немецких зажигательных бомб. «И звезды где-то, вероятно, сияют в небесах. А у нас небо исполосовано трассирующими пулями и снарядами, изгажено осветительными ракетами. Ночной тишины нет; со всех сторон слышна стрельба, взрывы снарядов, гул моторов». Это в мирное время ветер гудит в проводах, а в степи, опаленной пламенем боев, какие же столбы? Связисты смотали связь, и хорошо, если была у них машина, чтобы мотки проволоки не тащить в руках.

Описание отступления из немецких клещей, которые вот-вот сомкнутся, воинов, идущих ночной степью, может, пожалуй, служить образцом военной прозы. Приведем здесь в сокращении некоторые отрывки из описания «агонии под Калачом», которая с высокой степенью художественности и одновременно с точностью документальной кинохроники зафиксирована отцом Глебом.

Разумеется, в «Записках рядового» даются фрагменты войны, они не претендуют на полномасштабное описание того, что происходило в междуречье Дона и Волги и во время битвы за Сталинград, но их ценность как раз в том, что «Записки» дают картину войны изнутри, какой ее увидел солдат, причем солдат не озлобившийся, охранивший чистое сердце, веру в Бога, любовь к человеку, сострадание к несущему тяготы войны, сочувствие даже к побежденному врагу, если он страдает…

«…Солдаты шли по степи… Тяжелораненый лежал на земле и непрерывно стонал: “Пить, пить, пить…”, а на животе у него стояла полная запыленная кружка воды. Вокруг собрались солдаты, не зная, что с ним делать. Кто-то выстрелил ему в голову, тело дернулось — он умолк…

Ночь I

Идем по степи маленькой группкой, которая постепенно обрастает отбившимися от своих частей… Идем, вслушиваясь в звуки и шорохи этой свистящей и грохочущей ночи. Вдруг рядом справа немецкая речь. Инстинктивно подаемся влево. А слева по нам дают очередь автоматы. Падаем, прижимаясь к земле. Лежим и молчим. Стрельба прекращается. Справа опять немецкая речь.

— Свои! — кричим.

— Гады! Под русских подделываются.

Опять над нашими телами летят пули. Кто-то вскрикивает и стонет.

Ночь II

Мы у реки под обрывом и немецкими осветительными ракетами. Наш участок берега с обоих концов обстреливается врагом. На обрыве стоят без бензина полузакопанные танки “КВ”. Они должны сдерживать огнем наступление противника. Он подтягивает силы. Бьет и с севера и с юга.

Чуть повыше по течению начал переправляться через Дон на подручных средствах какой-то санбат. Пули хлещут по воде.

— Помогите! Тону! — резанул ночь девичий крик. — Помог-ги-и-те!.. По-мо… — голос замолк.

Ранена ли, убита или захлебнулась, не умея плавать… Никто этого никогда не узнает. В эту ночь пропадает ощущение времени. Секунды и часы приобрели равную значимость, ибо жизнь здесь слилась со смертью.

Ночь III

Три дня длилась наша оборона берега Дона. Нас непрерывно бомбили, мы потеряли много солдат и офицеров, а стрелять не могли: у нас были “катюши”, а это демаскирующее оружие… Агония на правом берегу Дона окончена. Кто убит, кто попал в плен, а кто вышел из клещей и окружения. Мы между Доном и Волгой. Густая звездная ночь. Недвижны в балке листья тополей. Дивизион поднимают в ружье и строят. К строю подходят несколько фигур, и четкий торжественно-траурный властный голос читает: “Я, старший сержант государственной безопасности Романов… за проявленную в бою трусость и панику, выразившуюся в том, что… властью, данной мне законом, приговариваю Иванова Василия Петровича… к расстрелу”[3].

Тело Иванова осело на землю и завыло — завыло, закричало. Одинокое среди товарищей, от них незримо отвергнутое. Крики эти понесла ночная тишина, и все напряглись. К телу с трясущимся в руках пистолетом подбегает капитан Бондаренко и чужим голосом:

— Встань, сволочь! Мерзавец! Замолчи!

Страх смерти заставляет приговоренного встать. Он замолчал и снова завопил:

— Не меня, пятерых детей пощадите!

— Молчать, мерзавец!

Вперед выводят отделение[4], которым он командовал. Им приказ:

— Зарядить винтовки! Огонь!

Раненое тело Иванова падает и конвульсирует в предсмертной агонии. Подходит лейтенант Макаров и, приставив к виску, разряжает пистолет.

— Так будет со всяким, кто проявит трусость и нестойкость в бою!

Тело Иванова столкнули в им же выкопанный ровик[5] и сравняли захоронение с землей. Никогда здесь не появится надмогильный холмик с надписью, никогда не посетят это место ни жена, ни осиротелые дети…»

Отвлекаясь от текста «Записок», следует отметить, что на краю «ровика», на самом деле — глубокого рва однажды стоял и сам Глеб Каледа. В том же 1942-м он заступился перед офицером за своего товарища. С него сорвали гимнастерку, и взбешенный «любимый командир» — начсвязи — уже навел дуло пистолета. Каледа был абсолютно невозмутим — он в это время молился. Офицер поразился спокойствию, с которым солдат смотрит на ствол, и не решился нажать курок. Однако после этого Глеб не мог попасть руками в рукава гимнастерки — ему помогли одеться солдаты.

«Только-только мы оправились от налетов, как наш дивизион бросают на правый берег Дона, к северу от Калача, к станице Сиротинской, с приказом встретить в лоб немецкие танки и автоматчиков, чтобы дать возможность окопаться позади себя пехоте. Въезжаем на холм, навстречу — танки и автоматчики. Ад. А в станице идет жизнь. Картина: из погреба высовывается голова старика, который тянет к себе теленка, ошалевшего от грохота снарядов, дыма, гари, — а крышка погреба беспрерывно колотит старика по голове…

Мы дважды выдержали единоборство с танками и автоматчиками; подожгли семь танков, потеряли нескольких человек… Выполнив приказ, стали отходить под натиском танков. Умер от мучительной раны в живот комиссар Тюпа. Пропал без вести Романов. Убит очаровательно юный капитан Дятлов. Погибли многие другие».

После разгрома под Калачом один из измученных боями солдат сказал: «Я не вижу сил победить». Глеб ответил: «А я не вижу у него сил победить».

Бои в большой излучине Дона сорвали замысел противника уничтожить 62-ю армию во главе с генерал-лейтенантом Чуйковым. Ту самую, которой предстояло сыграть основную роль при обороне Сталинграда. Здесь уместно привести оценку начальника штаба 17-го армейского корпуса Вермахта генерал-майора Ганса Дёрра, который признал, что бои под Калачом и контрудары советских войск позволили советскому командованию выиграть времени примерно две недели. «Затем, — писал Ганс Дёрр, — из двух недель стало три, так что лишь 21 августа 6-я армия смогла начать свое наступление через Дон». Таким образом, план врага — стремительным ударом с ходу прорваться к Сталинграду — был сорван упорным сопротивлением советских войск в большой излучине Дона. Между тем Паулюс планировал захватить Сталинград не позже, чем 25 июля 1942 года. За три недели наступления противник смог продвинуться лишь на 60–80 км. Замысел германского командования осуществить в Сталинграде блицкриг провалился. Армии Паулюса предстояли долгие недели кровопролитных боев на истощение и неизбежный разгром.

Дивизион отца Глеба получил приказ передислоцироваться в Сталинград. Передислокации происходили ночью. Боевые установки «катюш» монтировались на танковые шасси вместо башни. Однажды колонна автомобилей и боевой техники в ночной темноте двигалась по степной дороге. Глеб Каледа ехал в одной из головных машин вместе с офицерами. Неожиданно водитель увидел, что впереди идущая машина включила левый указатель поворота, а в соответствии с приказом на передислокацию поворот должен быть где-то здесь, но вправо. Ветровое стекло было запылено, водитель выглянул из открытого бокового окна и с удивлением сказал старшему по машине:

— На впереди идущей машине свастика.

Старший офицер приказал остановиться, все вышли из машины и залегли в кювет. Где-то в степи, в темноте, смешались две колонны машин: наша и немецкая. Остановилось и еще несколько машин. Где-то раздались выстрелы. Но потом немцы двинулись дальше своей дорогой, а наши, подождав, когда машины со свастиками удалятся, двинулись своей дорогой. Остается добавить, что никто в этом инциденте не пострадал.

Сталинградская битва

Автор «Записок рядового» описывает Сталинградскую битву как страшное напряжение сил с обеих сторон. Пейзаж города на Волге с конца лета до середины осени не менялся: «В течение полутора месяцев в городе горели склады, и небо было закрыто черными тучами дыма. По улицам текли реки мазута; залило землянку Чуйкова». Психику сильно угнетал неистребимый, проникавший во все щели запах трупов и непрерывные бомбежки. У немцев превосходство в воздухе. Двадцать восемь налетов в день, по десять и по сто бомбардировщиков. После третьего налета, признавался отец Глеб, нервы начинали сдавать: «Психологическое воздействие сильнейшее — немец летит прямо на тебя, включает сирену, летят снаряды, бомбы». Зато радость по поводу каждого успеха наших летчиков. Например, в «Записках» описана погоня «мессершмитта» за «У-2». Мало того, что у нашего скорость 120 км в час, у него и кабина открытая. Но он «прильнул» к колокольне чудом уцелевшего храма и кружился вокруг нее. «Мессер» стрелял, стрелял, а попасть никак не мог — так и улетел ни с чем. «Мы были в восторге от мастерства нашего пилота», — заключает эпизод автор.

В волжской степи,за лето выгоревшей от солнца и пожаров, начались дожди.Телефонисты дежурят между наблюдательными пунктами и огневой позицией. Их задача в случае обрыва провода выбегать на ремонт лини связи. Линии рвались часто — от снарядных осколков, лошадиных подков, прошедшей техники. «Особый бич, — читаем в «Записках рядового», — представляли подбитые танки, вытаскиваемые ночью с поля боя в тылы; они способны перебить и намотать на себя провод и утащить его конец в сторону». Радист нашел один конец оборванного провода, а как найти другой? Нашел второй конец — потерял первый. А тут в трубке голос начвязи (того самого, который чуть не расстрелял Глеба Каледу): «Сволочь! Тихоход! Мерзавец! Я тебя, гниду, расстреляю, если немедленно не будет связь».

Солдата выручила русская смекалка. В ночной темноте на ощупь провода — свои и чужие — все одинаковые. Но связист знал, что в их дивизионе использовался английский провод. А как понять, что он английский? Каледа догадался: стал ощупывать провода внутренней стороной нижней губы (она более чувствительна), и так определял «ткань рубашки» проводов английского происхождения. Найдя таким образом разрыв провода, брошенного в степи, он должен его соединить с основным. А как его найдешь в кромешной темноте? Где он? «Придумал, — вспоминает отец Глеб, — на первый конец провода ставить неразорвавшийся снаряд, а чтобы он был заметен в темноте, на взрыватель прикреплять немецкую листовку». Они, как и неразорвавшиеся снаряды, были в изобилии в волжской степи. Листовка в темноте выделялась белым пятном. Искать обрывы проводов стало легче. Таким образом Глеб Каледа научился быстро восстанавливать связь.

Напарником Глеба Каледы был радист Лысенков. Их крытый окоп находился над балкой, на склонах которой роились блиндажи и окопы. Пошли дожди, и нечистоты со склонов смывались в две большие лужи. В одной из них лежал разлагающийся труп убитой лошади. Для питья брали воду из другой лужи. Поскольку вскипятить ее было невозможно, у радистов разболелись животы. У Лысенкова начался кровавый понос. Глеб Каледа просил забрать Лысенкова в тыл и заменить другим связистом, но начсвязи отрезал: «Некем! У меня нет людей! Может лежать на трубке — пусть лежит. А ты бегай: тебя ноги еще носят».

Выздоровление к бойцам пришло удивительным образом. Однажды Лысенков вернулся в окоп с котелком, наполненным водой, и спросил своего товарища:

— Ты воду из-под дохлой лошади пить будешь?

— Буду! Мне наплевать, откуда вода.

И животы радистов стали вдруг поправляться. Лысенков перестал ходить кровью. С этого дня они стали пить воду только из лужи, где лежала убитая лошадь.

«Пусть думают над этим феноменом санитарные врачи, — рассуждает автор «Записок», — а для нас, рядовых войны, это солдатский опыт, как постановка снарядов на конец провода и использование немецких листовок для маркировки, и многое другое, как и умение пропускать мимо ушей офицерскую брань по телефону».

Глеб Каледа описывает три дня кровопролитных боев за овладение поселком Рынок, который месяцем раньше был захвачен противником, прорвавшимся к Волге севернее Сталинграда и отрезавшим 62-ю армию от остальных сил Сталинградского фронта: «За трое суток мы проползли всего 800 метров, имея в начале боев полный довоенный комплект: 800 штыков в батальоне, и каждую ночь дивизия получала пополнение. Немцы сражались геройски, они буквально руками хватали наши танки и били о них бутылки с горючей смесью. Жертвы наши не помогли: правый фланг отстал, и за три часа мы сдали эти политые кровью 800 метров, отступили…»

Еще месяц противник будет рваться к Волге. Но силы его слабели, а наше сопротивление усиливалось с каждым днем. Глеб Каледа передает свой разговор с солдатами, которых иногда на несколько километров отводили от линии огня, чтобы хоть немного передохнуть. Разговор происходил во время чистки картошки. Глеб, в школьные годы трижды перечитавший «Войну и мир», рассказывает о войне 1812 года, о Кутузове.

— Ты думаешь, мы победим? — задают ему вопрос. Автор «Записок» придает большое значение «психологии солдатских масс», отмечая, что она не принимается во внимание авторами военных мемуаров, а именно она, душа солдата, его мужество, в конце концов решают судьбу сражений.

— А давайте подумаем: в сентябре было легче, чем в августе? А в октябре легче, чем в сентябре, в ноябре — легче, чем в октябре. Следовательно, у немцев силы-то иссякают, это мы чувствуем. А значит, мы можем накопить силы и по немцу ударить.

Немецкое наступление захлебывалось, каждый метр продвижения к Волге давался гитлеровским войскам с растущими потерями. К тому же в степях под Сталинградом зима 1942/43 года выдалась самой суровой за предыдущие сто сорок лет. Девятнадцатого ноября, когда, в соответствии с разработанной Ставкой Верховного главнокомандующего и Генерального штаба стратегической операцией «Уран», Красная Армия должна была перейти в контрнаступление, температурный столбик опустился до минус двадцати пяти градусов. Залп дивизиона «катюш», в котором служил Глеб Каледа, стал сигналом мощной артиллерийской подготовки, после которой наши войска пошли в наступление[6]. По открытой степи дул морозный ветер, и шел небольшой снег. 25–26 ноября температура ненадолго поднялась и сильно завьюжило. Метель была на руку нашим бойцам: снежный вихрь сливался с маскхалатами бойцов. Он не мешал нашим артиллеристам: все цели были заранее пристреляны. Огненные смерчи, вырывавшиеся из стволов «катюш», сеяли ужас в рядах врагов. И когда из густой снежной пелены, как грозные призраки, вынырнули и пошли неудержимо на вражеские окопы русские танки, в рядах противника началась паника. В эту пургу замкнулось кольцо окружения, в котором отказались 330 тысяч гитлеровских солдат.

Потом по ним снова ударил русский мороз. Войска стягивали кольцо вокруг немецких дивизий. И хотя противник отчаянно сопротивлялся, его положение с каждым днем ухудшалось. Продовольствия, которое доставляли самолеты, не хватало, немцы страдали от истощения, многие умирали от голода и замерзали. К тому же, в отличие от красноармейцев, они были очень плохо экипированы. У нас, свидетельствует Глеб Каледа, у каждого, от генерала до рядового, были валенки, на каждого солдата — три пары белья, ватные брюки, ватник, шерстяные вязаные подшлемники, шапки-ушанки и перчатки. А армию Паулюса обули в сапоги, в которых нога сразу замерзала[7]. Попытка группы армий «Дон» под командованием фельдмаршала Манштейна прорвать кольцо блокады извне не удалась. 8 января 1943 года немцам предъявили ультиматум. Ультиматум был отклонен: очевидно, Паулюс не осознавал безвыходность положения своей армии. 10 января, как сообщает автор «Записок рядового», в 8.05 началась двухчасовая артподготовка… «На том участке, где был я, было 120 артиллерийских стволов на погонный километр фронта, не считая “катюш”. Земля дрожала». Началось генеральное наступление наших войск с целью ликвидации кольца, в котором было 330 тысяч немцев. Через пять дней боев они начали сдаваться в плен. «Голодные: суп и вода — вся их еда, — пишет автор записок. — Мы им выдавали буханку хлеба на 10 человек». Любопытно замечание Глеба Каледы: «У пленных немцев была тишина и порядок, не то что у румын…»

2 февраля армия Паулюса (точнее, то, что от нее осталось) капитулировала во главе с фельдмаршалом. Как рассказывал отец Глеб, уже после капитуляции по заснеженной степи при тридцати-сорокаградусном морозе бродили отдельные немецкие солдаты в поисках лагерей для военнопленных. Двое таких солдат, голодных и озябших, пришли в землянку, где располагался взвод управления дивизиона «катюш». Им указали только направление, по которому можно было дойти до лагеря, размещенного примерно в 20 км от этой землянки. Глеб считал, что они наверняка замерзли в степи. При наступлении им встречались палаточные немецкие госпитали с замерзшими ранеными.

Сразу после Сталинградской битвы дивизион, в котором служил Глеб Каледа, направили в Москву на перевооружение, а затем в составе 65-й армии передислоцировали на Центральный фронт, расположенный на Курском выступе. Здесь, как шутил Глеб, он в течение нескольких дней получил 10 суток строгой гауптвахты и медаль «За отвагу». После суматошного и трудного дня в ночь перед началом битвы Каледа был назначен дежурным в землянке штаба дивизиона. Сидя за столом, Глеб заснул так крепко, что не услышал звонков телефона, по которому командир полка пытался передать приказ о боевой готовности. Командир позвонил в соседний дивизион и приказал найти командира дивизиона, в котором служил Глеб. Прибежавшему командиру дивизиона командир полка отдал необходимые приказания и велел посадить заснувшего дежурного на гауптвахту на 10 суток.

Но из-за боевой обстановки наказание отложили, и Глеб со своей рацией оказался в автомашине возле наблюдательного пункта. Немецкие самолеты начали бомбить пехотные позиции, а один самолет стал заходить на бомбежку НП. Все бросились в укрытие, а Глеб остался в машине, что-то передавая по рации. Когда самолет стал пикировать, Глеб выскочил из машины и успел прилечь возле колеса до взрыва бомбы. Бомба взорвалась довольно близко, а Глеб быстро вскочил в машину и продолжил работать с рацией. Вылезшие из укрытия товарищи увидели Глеба в машине с рацией и решили: «Глеб Каледа держал связь под бомбежкой». О гауптвахте забыли, а командование дивизиона представило его к награждению медалью «За отвагу».

В середине войны был эпизод, когда замполит, долго и безуспешно уговаривая его вступить в комсомол, понял, что Глеб делает это глубоко осознанно, имея для этого какую-то причину. И прямо спросил его об этой причине. Уклончиво ответить уже было нельзя. Глеб сказал, что он человек верующий и с детства является православным. Замполит удивился, спросил, зачем ему нужна вера, и зачем ему нужны нравственные принципы, и зачем нужна совесть. Больше они в разговорах к этой проблеме не возвращались.

На земле Белоруссии

Операцию «Багратион»[8], в ходе которой была освобождена Белоруссия, историки называют одной из крупнейших военных операций не только в отечественной, но и во всей мировой истории. Как мы уже знаем, родовые корни отца Глеба по мужской линии были в Белоруссии. Возможно, поэтому в эпизоде, который он вспоминает в «Записках рядового», главное внимание уделяется не его участию в боевых сражениях, а действиям в разведке, в ходе которой Глеб Каледа встречался с людьми родной для него земли.

65-я армия была основной силой, окружившей 40-тысячную немецкую группировку под Бобруйском. Она рассекла окруженные силы Вермахта. В прорыв устремились механизированные части и даже подразделения ракетных войск 1-го Белорусского фронта. Устремились, не обращая внимания на оставшиеся в тылу группы и даже соединения противника. Вторым эшелоном рвавшихся вперед воинов стал 2-й белорусский фронт, подчищавший тылы. По белорусским лесам метались отступающие немцы, которые либо сдавались в плен, либо пытались пробиться на запад по лесным дорогам. Наши же подвижные части старались опередить отступающих, двигаясь на машинах тоже по лесным дорогам. В этой ситуации задача разведки — определить, где, свои, где чужие, в каком направлении движутся отступающие части противника. Вот идет большой немецкий караван — его со временем разбомбит наша авиация, вот лес, в котором окружены несколько сот немцев. «Какой-то раненый немец выполз на лесную дорогу и умолял нас его подобрать. За нами, пока мы не скрылись, следило его тоскливое и страдающее лицо».

Вот колонна брошенных немецких автомашин. Глеб Каледа решил узнать ситуацию на боковой дороге. Навстречу идет пожилая женщина. «Наши?!» — вскидывает она голову и, получив утвердительный ответ, обнимает солдата и начинает его нежно, по-матерински целовать.

— Наши! Наши! Наши! — кричит она.

«Стремительно прибежали девчата, а за ними, кто бегом, кто шагом, пришли мужики». Жители села окружили машину. Семеро разведчиков стали для них радостью освобождения. И вдруг вопрос: «А что будет с теми, кто работал у немцев?» — его задает, глядя исподлобья, кряжистый бородатый мужик. «Счастлив тот, кто годину испытаний своего народа прошел с чистой совестью», — заключает автор «Записок». От селян разведчики узнали, что полтора часа назад по параллельной дороге прошла колонна тяжелых немецких грузовиков. Разведчики свернули на нее и двинулись вперед…

Группа, в которой был рядовой Каледа, вела разведку сбоку от умчавшихся вперед танкистов. В какой-то деревне их обстреляли немецкие автоматчики, двое по ошибке вступили в перестрелку с партизанами. Но, в общем, разведчики избегали боев и стрельбы: «Все видеть, все знать и быть самим малозаметными — на то она и разведка», — заканчивает рассказ о рейде разведчиков автор «Записок».

Вот еще эпизод, относящийся к разведывательным рейдам, в котором участвовал отец Глеб. Неожиданно впереди с боковой дороги на их трассу выехала колонна немецких автомашин. Пришлось двигаться за ней на достаточном расстоянии, но так, чтобы не терять из виду ее хвост. Однако обнаружилось, что и сзади тоже движется колонна немецких автомашин. Тогда командир приказал при первом же повороте свернуть на другой путь. Вскоре это удалось, а задняя колонна немцев промчалась дальше. По-видимому, немцы поняли, чьи машины двигались по одной с ними дороге, но решили в бой не вступать — старались скорее вырваться из «котла» к своим.

Ко времени операции «Багратион» относится письмо, написанное отцом Глебом Лидии Владимировне Амбарцумовой. Оно объясняет то, что, возможно, было непонятно бойцам дивизиона в их радисте. Смелостью и мужеством воинов было, пожалуй, не удивить: Великая Отечественная дала много героев. Поражало удивительное спокойствие и хладнокровие рядового Каледы в бою. Более того, перед лицом опасности Глеб, по его признанию, испытывал прилив бодрости. Она объяснялась непоколебимой верой солдата в Бога. Вот отрывки из его письма:

«Мы Его последователи. Сказано не “не волос с головы человека”, а “вашей”… Нам надо отдать себя Его воле — и только. Что нам опасность? Разве наш дом здесь? Разве не мы поем: “Не убоимся ужасов в ночи, стрелы, летящей днем”. Неужели и здесь мы далеки от слов песни: “Падут тысячи и тьма одесную тебе”. О, как это все справедливо! На войне личным опытом все это постигнуто. У меня есть глубокое ощущение, что для меня лично не нужны ровики, ибо то, что будет со мною, совершенно не зависит от них. Оно очень глубоко и прочно. В них не ощущаю потребности. Ровики, конечно, рою, ибо приказывает начальство и неудобно уклоняться от работы, когда работают товарищи. Разве нет у нас Сильнейшей защиты? Не думай, конечно, что я бравирую. Я помню: “Не искушай Господа”. И бессмысленное бравирование как раз и будет искушением Его. Макаров говорил, что во мне самообладания и спокойствия в опасности больше, чем у кого-либо другого во взводе. Шофер Майеров передавал, что они не раз, разговаривая между собою, отзывались обо мне как о самом спокойном радисте. Я не хвастаюсь, ибо все иначе не может, не должно быть, в этом нет и капли моей личной заслуги. Все дело в том, что я обладаю ощущением своей защищенности… Ведь слово “более опасно”, точно сохранность свою мы будем измерять тем, сколько осколков падает в разных местах на квадрат площади, а не Его Волею, свою защищенность — сделанным нашими руками ровиком, а не своей верностью, не своим желанием Его воли над нами».

Нашим ограниченным разумом непостижим Промысл Божий о человеке, но, размышляя о судьбе рядового солдата, который за время войны не получил ни одного ранения — хотя Глеб Каледа не раз ходил в разведку, брал пленных, немецкие бомбардировщики кружились над ним и прицельно метали в него бомбы, — трудно отказаться от мысли, что Господь хранил того, кто так беззаветно уповал на Его волю. Хранил не только для настоящего, но и для будущего, в котором ему предстояло состояться как священнику, ученому, богослову. В одной из своих проповедей отец Глеб говорил: «Когда человек живет со словами: “Да будет воля Твоя! Сами себя, и друг друга, и всю жизнь нашу Христу Богу предадим”… тогда никакие внешние беды не страшны, тогда человек обретает удивительное чувство радостной полноты жизни во Христе. И часто эта полнота жизни во Христе наступает в тяжелые, казалось бы, минуты, когда не на что и не на кого надеяться, кроме Христа».

«Помощник мой еси», — говорит Псалмопевец, обращаясь к Господу. Господь помогал рядовому Каледе в минуту опасности быть мужественным и самоотверженным, не терять присутствия духа, энергию и ясность мысли. Есть и документальные свидетельства этих качеств бойца — наградные листы Глеба Каледы, уцелевшие в огне войны и хранящиеся в электронном банке документов «Подвиг народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».

Август 1944 года. 84-й гвардейский минометный полк на западе Польши ведет наступление в районе города Суленцин. Противник бросается в контратаку. О том, что происходит дальше, рассказывается в наградном листе:

«5.8.44 г. Противник крупными силами пехоты при поддержке самоходных орудий предпринял контратаку. В результате сильного артобстрела противником НП (наблюдательного пункта) дивизиона вышла из строя рация. Связь с ОП (огневой позицией) была прервана. Тов. Каледа, невзирая на пулеметный и артиллерийский огонь противника, быстро исправил рацию. Благодаря его мужеству и умению связь была восстановлена и передана команда на открытие огня. В результате залпа было подбито одно самоходное орудие и рассеяна рота пехоты противника. Контратака была успешно отбита.

25 и 26.8.44. В р-не Суленцин-Сток противник неоднократно переходил в контратаки. Создавшаяся обстановка требовала беспрерывной работы рации на НП. Тов. Каледа двое суток подряд не отходил от своей рации, невзирая на сильный огонь. Отважный радист передавал сведения о противнике и команды на открытие огня. Благодаря его мужеству, умению и самоотверженной работе связь с НП и ОП была беспрерывной и залпы по контратакующему противнику давались своевременно.

За обеспечение бесперебойной радиосвязи, способствующей выполнению боевых заданий, гвардии красноармеец Каледа удостоен награждения орденом Отечественной войны II степени. Командир 84 ГМП подполковник Коломиец».

Год Победы

Война еще идет полным ходом. В начале 1945 года Глеб участвовал в сражениях в Восточной Пруссии. На одном из этапов его дивизион вместе с другими воинскими частями, проводя успешное наступление, вырвался вперед, оторвался от служб тыла и оказался в окружении. При этом у них практически полностью кончилось горючее и снаряды для «катюш». О сложившейся критической ситуации командир дивизиона гвардии капитан Н.П. Кулик пытался доложить командиру полка М.М. Коломийцу[9], однако связи с ним не было. Кроме этого, как выяснилось, поменялись позывные и пароли. Для налаживания связи Глеб Каледа включил радиостанцию на повышенную мощность, что грозило выводом ее из строя, но другого выхода не было. В эфире удалось связаться с соседним дивизионом, который оказался в аналогичной ситуации. Кулик говорил почти открытым текстом: «Девушек нечем кормить, нет огурцов». Кулик стал по фамилии звать своего командира полка, что категорически запрещалось. Неожиданно в эфире прозвучал властный голос, который потребовал к аппарату того, кто назвал фамилию Коломийца. Был вызван капитан Кулик. Властный голос спросил имя и отчество Коломийца.

— Михаил Маркович, — сказал тот.

— Ситуацию понял, — прозвучало в ответ.

— Вы Коломийцу сын (т.е. подчиненный — командир дивизиона) или брат (командир другого полка)?

— Сын. А вы кто?

— Я существенно старше.

— А где вы находитесь?

Капитан Кулик мучительно склонился над картой… В эфире уже почти открытым текстом прозвучало, что воинская часть ракетных минометов «катюши» стоит без горючего и без снарядов, но назвать открыто место ее расположения — это уже слишком. Неожиданно Кулик увидел рядом знакомое с детства название — город Мюнхгаузен (Münchhausen)…[10]

— Около города старой немецкой сказки.

Теперь уже на другом конце провода возникло мучительное молчание… Собеседник был в замешательстве — видимо, склонился над картой. Через несколько минут, которые показались вечностью, прозвучало:

— Понял, понял, понял…

Как потом стало ясно, этот властный голос принадлежал начальнику артиллерии корпуса. 114-й гвардейский дивизион вместе с другими частями, попавшими в окружение, был спасен. За обеспечение связи в этот критический момент Глеб Каледа был награжден орденом Красного Знамени, которым в годы войны награждались преимущественно старшие офицеры.

Из наградного листа, подписанного Коломийцем, можно судить и о других подвигах гвардии рядового Каледы, совершенных в начале 1945 года. 15 января в Польше (в районе Шлясы-Злотки) он «под ожесточенным обстрелом противника, рискуя жизнью, добрался с рацией на НП, передал на ОП координаты минометной батареи. Огнем дивизиона указанная минометная батарея была накрыта, путь нашей пехоте был расчищен. 26.1.45 г. В районе Эвервах наша пехота встретила огневое сопротивление противника. Товарищ Каледа, находясь на НП под автоматным огнем противника, установил точно координаты, где находится в засаде группа автоматчиков противника, передал их по рации на ОП. Огнем одной установки группа противника была уничтожена. 27.1.45 г. в р-не Дойтшендорф, когда противник ночью перешел в контрнаступление, тов. Каледа находился на НП, под автоматическим огнем противника передал по рации боевую команду для стрельбы прямой наводкой по поднявшейся в атаку роте пехоты противника. При создавшейся угрозе захвата рации противником, когда НП был отрезан от дивизиона, тов. Каледа пробрался через расположение противника, доставил рацию в полной исправности в распоряжение дивизиона».

Приказ войскам 48-й армии № 712/Н, подписанный 28 февраля 1945 года командующим артиллерией 1-го Белорусского фронта генерал-полковником артиллерии Казаковым, гласил: «От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество награждаю: орденом Красного Знамени гвардии рядового Каледу Глеба Александровича, командира радиоотделения дивизиона 84-го гвардейского минометного Новозыбковского Краснознаменного полка».

В конце марта 45-го года, ведя свой взвод в первую атаку, погиб, подорвавшись на мине, вблизи венгерского города Дьер младший брат Глеба Кирилл. Из семьи Калед по мужской линии остались только двое: Александр Васильевич, тяжело перенесший утрату дочери и сына, и Глеб.

Автору «Записок рядового» предстоит участвовать в штурме Кенигсберга, в морском десанте к Пиллау, в боях за Гданьск. Поразительно при этом: героический, опасный, тяжелый ратный труд не поглощал Глеба Каледу целиком, он не отдавал войне всего себя — находил время для учебы, его пытливый ум требовал знаний. Как свидетельствует Лидия Владимировна, «во время войны Глеб учился. Он всегда носил с собой учебники, заочно окончил курсы немецкого языка. Затем он поступил на заочное отделение Института цветных металлов. Мы все время посылали ему на фронт учебники». Командиры сначала протестовали против того, чтобы в солдатском вещмешке рядом с тяжелой радиостанцией лежали неположенные по уставу книги, а потом смирились. Товарищи дежурили полночи вместо него, чтобы рядовой Каледа имел время осваивать премудрости науки.

А накал боев не ослабевал. Бои в Пруссии были в числе самых тяжелых. Там однажды рядовому Каледе пришлось проявить инициативу командира дивизиона. Их часть отстрелялась на своей позиции, все офицеры уехали с наблюдательного пункта, радист стал сворачивать антенну рации. Вдруг вдали он увидел группу немецких танков, разворачивающихся для атаки их переднего края. Каледа попытался связаться со своими, они уже были на марше. Тогда он соединился с соседним дивизионом их полка, который был еще в боевой готовности, и сообщил координаты немецких танков. «Катюши» этого дивизиона двумя залпами накрыли танки, и вражеская атака не состоялась.

Последний этап разгрома восточно-прусской группировки противника — сражение за порт Пиллау. 25 апреля Глеб Каледа в составе 5-й Гвардейской стрелковой дивизии участвует в морском десанте. Амфибии, несмотря на пулеметные очереди, не снижая скорости, несутся к берегу. Команда: «Приготовьсь!» Прыжок за борт — берег. Бойцы успели укрыться за кучей металлолома. Над ними звон металла и свист пуль. Задача Каледы — обеспечить радиосвязь десанта с артиллерией, расположенной на противоположном берегу Вислинского залива (15 километров юго-восточнее Пиллау).

Пулемет переносит огонь в сторону. Каледа с бойцами стремительно бежит вперед. Влетает в большое здание, внутри которого еще идет стрельба. «Подавляя дыхание и сердечное колотье от бега с грузом сквозь пули, — пишет автор «Записок», — вхожу в связь. Меня напряженно ждут в эфире. Десанту обеспечена поддержка с “Большой земли” — огнем ракетчиков и артиллеристов»…

В конце войны произошел любопытный случай. Глеб Каледа сидел на краю рва, который проходил через поляну, и чистил разобранную винтовку. Время от времени он делал пометки карандашом в своей записной книжке. В какой-то момент, подняв голову от своих записей он неожиданно увидел, как на краю поляны появилось двое немцев, вооруженных автоматами. Он закричал им «Хендэ хох!», немцы перебежали через поляну и скрылись в кустах. Глеб быстро вскочил, по-прежнему сжимая в руке карандаш, пошел в сторону кустов и грозно повторил «Хендэ хох!». Спустя короткое время из кустов вышли немцы с поднятыми руками и без автоматов. Вскоре Глеб доставил военнопленных в штаб подразделения.

…Восьмого мая дивизион, в котором служил Глеб Каледа, находился в дельте Вислы недалеко от Гданьска. Читая сброшенную с нашего самолета листовку, в которой на русском и немецком языках сообщалось о безоговорочной капитуляции Германии, Глеб Каледа заметил, что прямо на него наводит дуло немецкий «тигр». «Этак, чего доброго, под конец и убить могут», — мелькнула мысль, и он спрятался за кирпичную стену сарая. Шел бой, но к концу дня интенсивность огня заметно упала. В 23.00 Глеб Каледа в последний раз передал команду «Огонь!», и 32 снаряда легли по северной окраине города, убив, как потом выяснилось, нескольких фашистских солдат. На фронте наступила тишина. Время от времени раздавались отдельные очереди, но к 12.00 следующего дня они прекратились.

9 мая в 4.00 Каледа, настроившись на волну Москвы, поймал голос Левитана: «…Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершилась». Чувства, переполнявшие его в этот день: «На душе полная радость победы, гордость за родной народ, за героическую советскую армию, частицей которой был я сам. В победу я тоже вложил свой ратный труд: мы — дети своего народа».

Глеб Каледа описывает поведение советских и гитлеровских солдат в первый день мира: суровые и сосредоточенные лица наших бойцов, занимавших территорию врага, где можно каждую минуту ожидать провокации, и колонны немецких солдат, идущих вразвалку и поющих фривольные песни, — они счастливы, что выжили в этой мясорубке. Вот женщины в поселке, где остановились воины дивизиона, с детьми на руках приветствуют советских воинов. Они тоже рады концу войны и спрашивают, когда вернутся из плена их родные. «Нам стали готовить обед, но попросили сразу дать все продукты, так как трудно было с топливом. “А забор?!” — воскликнул я. В моем солдатском сознании забор был лучшим в мире топливом. Немки пришли в ужас от нашего варварства. Мне неоднократно приходилось убеждаться, что немецкое население и отдаленно не имело представления о том садизме и тех диких и ничем не оправданных разрушениях, которые творила немецкая армия на оккупированных территориях». Очевидно, солдаты не тронули забор, так как «немки были искренно огорчены» их отъездом.

9 мая Глеб Каледа написал письмо Лиде Амбарцумовой: «Лидочка, с миром! Окончание войны совпало с Красной Горкой, словно Он восстал, чтобы сказать: “Мир вам!” Это совпадение как-то очень… Ты понимаешь меня, ибо, вероятно, переживаешь то же. Радуйтесь празднику неба и празднику Родины. Пусть будет весна — весной».

[1] Работы по созданию на базе ЗИС-6 установки для реактивных снарядов БМ–13 («катюша») были проведены в 1939–1941 годах сотрудниками Реактивного научно-исследовательского института под руководством И.И. Гвая.
[2] Дивизион — боевая единица артиллерии в составе полка. Приравнена к батальону, хотя его численность обычно значительно меньше. Также как и отдельный батальон, имеет свой штаб.
[3] Сержант Иванов был командиром орудия. Он исчез во время одной из бомбардировок и через три дня объявился в тылу.
[4] Под отделением автор подразумевает орудийный расчет. Штат орудийного расчета «катюши», кроме командира, обычно состоял из семи человек.
[5] Отец Глеб называет ровиком солдатский окоп, любое углубление, вырытое в земле.
[6] В дальнейшем 19 ноября стало Днем артиллерии. Отец Глеб всегда помнил этот день.
[7] «Казалось бы, немцы учли опыт зимы 1941 года: узники концентрационных лагерей шили им одежду, рассчитанную на русские морозы. Но дело в том, что теплое обмундирование не доставляли в части, воевавшие на передовой. «Немецкое командование, не желая, чтобы их солдаты сомневались, что они выиграют битву за Сталинград до наступления зимы, не высылало им теплую одежду: 153 вагона с зимним обмундированием застряли в глубоком тылу. Сказалось и то, что немецкие паровозы оказались недостаточно морозоустойчивы, их котлы часто лопались от холода, поэтому иногда до 70 % локомотивов одновременно выходило из строя. Кроме того, диверсии партизан сделали железнодорожное сообщение прерывистым и ненадежным (Алексеев В.В.«Морозная зима Сталинграда». М., МГИУ, 2013).
[8] Операция «Багратион» была одной из десяти крупнейших стратегических операций, проведенных в 1944 году, в результате которых Красная Армия очистила территорию нашей страны от немецко-фашистских захватчиков и перенесла военные действия за рубежи СССР. До разоблачения культа личности Сталина их называли «10 сталинских ударов».
[9] Коломиец Михаил Маркович (1918–2010) после окончания войны дослужился до генерал-лейтенанта, был начальником управления по вводу систем противокосмической обороны и предупреждения о ракетном нападении Министерства обороны СССР (1963–1984).
[10] В Германии существует несколько населенных пунктов с подобным названием. Наиболее крупный в настоящее время — это город Мюнхгаузен в штате Гессен, округ Марбург-Биденкопф.

 

 
< Пред.

Поделиться на Facebook

Другие способы помочь заключенным